1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer>

RSS
Глава 9. Новое противостояние.

 

 

Глава 9. Новое противостояние.

 

Очередное противостояние продолжалось более полувека и закончилось так, как никто не предполагал и никто из участников не хотел.

Вернувшись в Азов, турки наново стали строить город. Упорно рыли землю, долбили и возили камень, возводили стены. Хвалились турки, что новая крепость стала прочнее Генуэзской башни, и гарнизон новый поставили – 20 ода янычар, 6 ода топчу (пушкарей) и 10 ода джебеджи (оружейников). Пушек натащили дальнобойных – бел-емез – 70, кулеврин – 40, а больших полевых – шахи – 300. И еще подвели под Азов 7 тысяч татар Каратаяка – охранять окрестности.

Казаки, утомленные войной и осадой, разбрелись по своим городкам, надеясь, что турки тоже устали и нападать не будут. Но турки и татары, вдохновленные тем, что своего добились, город вернули, решили казаков извести. На весь Дон, на все городки и станицы, у них времени не хватило бы, но за ближайшие к Азову казачьи гнезда османы взялись серьезно. В 1643 году взяли они приступом главный на то время казачий городок Монастырский и поравняли с землейдо .

Низовое Войско Донское, дрогнув от этого удара, откатилось назад, в Раздоры, и засело на этом укрепленном острове.

В Раздоры к казакам прибыли от царя князь Илья Данилович Милославский и дьяк Леонтий Лазаревский. Ехали они к туркам в Константинополь и попытались дать казакам возможность помириться с турами. Обычно при приезде послов казаки с турками и азовскими людьми мирились и царских посланцев к Азову доставляли. Но азовцы о перемирии и слышать не хотели, и прямо при посланниках осадили большими силами Раздоры.

Казаки свой главный город к обороне всегда готовым держали. Хитрая система укреплений , внутренних каналов с перемычками делали это гнездо для вражьего войска неприступным. Разве что с большим пушечным нарядом приходить. По числу ворот и расположению насыпей напоминали раздоры московский Кремль. Внутренняя гавань скрывала казачьи суда в самом городке.

Азовцы ничего этого не знали, сунулись неосторожно, ну им и дали. Показали, что есть еще силы у казачества.

После этого побоища азовские люди поостыли и царских посланников в Азов пропустили. Затишье установилось. Обессиленные донцы пытались в море по обыкновению выйти, но собралось людей всего на 15 стругов. Да и те до моря не дошли, струги на реке бросили. Потом уже, через время, когда послы русские и турецкие из Константинополя назад ехали, выходили донские казаки их встречать и увезли князя Милославского и турка Мутафир агу в Раздоры, откуда и предстояло послам пробираться в Москву.

«Мы ныне наги, босы и голодны, - отписали казаки в Москву об этой своей службе, - за тебя, государь, терпели в дороге от Азова до Раздор все бедность и стыд и от сего стыда многие из казаков померли». Вот и верь, что стыд – не дым, глаза не выест.

Но, претерпевая разорение и стыдясь своей бедности, высунулись донцы опять к Азову, перенесли Главное Войско на остров в Черкасский городок и засели здесь, стиснув зубы.

Зимой с 1645 на 1646 год нагрянули сюда все соседи-недруги, хотели это осиное гнездо разгромить, пока не укрепились здесь казаки окончательно. Отписали донцы в Москву: «а нынешнюю, государь, всю зиму мы. Бедные и беспомочные холопи твои, сидели в низовом Черкаском городке от ногайских улусных и от черкас темрюцких и от крымских воинских людей в осаде, выезду, государь, и выходу нам вон из городка за рыбою и за дровами никуды от них не было, голоду и холоду мы, холопи твои, от них натерпелись, и многие, государь, у нас люди с стыда и голодною смертию поумирали; а кочевали, государь, те ногайские улусы во всю зиму в нижних наших старых юртах по Махину и кругом нашево Черкасково городка, от нас только в версте, а в ыных местах и меньше версты; и приходы, государь, и приступы, к нам были под Черкасской городок азовских и крымских, и черкес темрюцких, и ногайских улусных людей частые, большим собранием, и бои и кровопролитие было у нас с ними великое».

Описав все свои горести, сообщили донцы, что собирается на них снова азовский паша с татарами, черкесами и ногайцами, «а помощи, государь, и заступления мы, опричь спаса и пречистые богородицы и тебя, праведного великого, государя, ни от кого себе не имеем…». Повез эти жалобы и просьбы Иван Каторжный.

Жалобы те в Москву попали вовремя. Очень уж крымчаки русским досадили…

Новый царь, Алексей Михайлович, на чье имя они Азов брали и защищали, повелел собрать по всем южным российским окраинным землям оставшихся вольных и слать их на Дон, где и оставить на казачьей службе, да от Астрахани и с Терека верных татар и казаков донцам на помощь направить. Опять же жалование послали  громадное, доселе невиданное – 3000 четвертей хлеба. 300 ведер вина. 300 пудов пороха, 300 пудов свинца. 500 пудов смолы, 500пудов железа, 200 пудов конопати, 10000 аршин холста, 100 поставов сукна.

Кондырев с набранными «по кличу» вольными людьми (а набралось их тысячи три) прибыл в Черкасский городок 27 мая, князь Пожарский из-под Астрахани – 16 июня.

Прибывший с «добровольцами», которые только и знали, что бедой трясли, Ждан Кондырев имел царский приказ вместе с казаками идти морем к берегам Крыма, а князь Семен Пожарский с астраханскими войсками должен был идти степью на Перекоп. При этом царь настаивал, чтоб Азова с его турецким гарнизоном ни в коем случае не трогали. Война де ведется исключительно с разбойниками-крымчаками, а отнюдь не с Оттоманской империей.

Ничего не вышло. Ни Ждан Кондырев, ни князь Семен Пожарский не представляли, с кем они связались.

Выяснилось внезапно, что для морского похода потребно 200 стругов, а их всего налицо 30. И тут же пришли известия, что крымчаки большими силами уже подходят к Азову. Казаки сразу же заговорили: «Мы в море пойдем, а эти нам городки разорят…». Потом вроде бы согласились идти в море, но не хотели брать с собой Ждана Кондырева и даже царю объяснительную написали: «потому, государь, что он жил при твоей государьской светлости и человек он нежный, а нашие, государь, нужи и морских походов и пешие службы ему будет не терпеть». И дальше долго расписывали все трудности морских походов, к которым оный Ждан непривычен.

А потом собрали круг и стали подбивать всех пришедших идти именно на Азов…

Атаман Осип Петров им внушал, что нет на то царской воли, да в Константинополе еще и русские посланники сидят, вроде как заложники у турок. Круг казачий Осипа Петрова не слушал. Казаки громогласно требовали идти на Азов, потому что им от азовцев впредь на Дону жизни не будет.

Послали они от своего круга людей к князю Пожарскому, чтоб с войском на Азов шел. Князь Пожарский ответил твердо, что Государь запретил ему против турок воевать. Но стрельцы астраханские презрели и княжескую и царскую волю (известно, кого в Астрахань на службу посылали) и объявили, что идут совокупно с казаками на Азов. 700 человек их присоединились к казачьему кругу. И еще на Азов согласились с великой охотой идти стрельцы терские, гребенские казаки и черкесы с татарами, которых привел на Дон с Гребня по царскому указу князь Муцал Сенчелевич Черкасский. Таковых гребенских людей оказалось 1200.

Здесь же разделились они все на два отряда. Войсковой атаман, уступая воле казачьей, рассадил своих казаков по стругам, взял с собой многочисленный наброд из вольных, пришедших с Жданом Кондыревым, и двинулся на Азов Доном. А конные донцы, гребенцы, стрельцы, черкесы и татары поспешили следом за ним левым берегом Дона.

Все это случилось стремительно. 18 июня, через два дня после прихода войска князя Пожарского, начался поход. Чего они надеялись в только что отстроенном Азове найти, какие богатства, непонятно. Жителей там  почти не было, один гарнизон стоял…

Рано утром, на заре, явились они внезапно под азовскими стенами и ворвались в земляной город – Тапрак-Кале. Но турецкая артиллерия с каменных стен ударила и смела вошедших за вал и ров.

Но волна казачья, отхлынув от азовских стен, покатилась дальше, обтекая город. В заливе стояли турецкие корабли, прибывшие с припасами. Команды их, как только услышали внезапную пушечную пальбу, перепугались, решили на Крым уходить. Казачьи струги, проскользнув мимо Азова, бросились за кораблями вдагонку, настигли, три корабля потопили, а два захватили. Сопротивления не встретили. Турки корабли побрасали и на легких сандалах удрали в сторону Керчи, а брошенные ими на кораблях греки отбиваться и не пробовали.

Те же казаки и стрельцы, что шли на Азов левым берегом, отбитые от городских стен, обрушились на охраняющих город татар, порубили их и разогнали.

25 июня вернулись казаки на стругах в черкасский городок, подогнали два захваченных корабля, а на кораблях 36 пушек и 5 захваченных знамен, а помимо того, запас – пшеница, просо, вина разные, и корабельная оснастка – паруса, якоря, канаты.

Еще под Азовом, погромив татар, узнали, что кочует неподалеку, на речке Ее ушедший из-под Астрахани изменник Шатемир мурза Юсупов с улусом своим. Срочно известили о том князя Пожарского, и тому – деваться некуда – пришлось с верными своими людьми ушедшее на Азов войско догонять и изменника Шатемира вместе преследовать.

Шатемиров улус по летней жаре неспешно брел к Кубани. 2000 телег скрипели на всю степь. Тут татар и накрыли. Порубили несчетно и добычу взяли громадную – 7000 пленных обоего пола, 6000 голов рогатого скота и 2000 овец. Овцы во время казачьего нападения в великом страхе рассеялись по всей степи, оттого их так мало и захватили.

Дальше прямо на поле боя без опаски стали добычу дуванить. Тут казаки и князь Муцал Черкасский переругались с князем Пожарским. Пожарскому ничего из добычи давать не хотели и в запальчивости даже стреляли в Пожарского из ружья два раза.

«Усталые, но довольные» вернулись войска обратно под Черкасск. Донцы с астраханцы с Пожарским переправились на правый берег, а князь Черкасский с гребенцами, черкесами и татарами остался на левом. Стояли беззаботно, о новых сражениях пока не помышляли.

А в это время татарский нураддин – третье лицо в Крымском ханстве после самого хана и калги – переправился с 7000 всадников через Керченский пролив и спешил на помощь Азову. Подойдя к Азову, нураддин убедился, что город цел, а нападавшие, по сведениям азовской разведки, разделились и стоят оплошно у Черкасского городка по обоим берегам Дона.

Нураддин Некорей (так назвали его казаки в отписке, а по другим грамотам выходит, что звали его Газы-Гирей) присоединил к своему войску азовских жителей Мустафы бея и темрюцких черкас, да до этого по дороге к Азову пристали к нему некоторые ногайцы. Всего набралось тысяч до десяти.

На рассвете 6 июля крымчаки, подкравшись, напали на войско князя Муцала Черкасского и с налета захватили у него знамя. Пришедшие с князем Муцалом подвластные ему татары и их начальник некий Бий мурза подхватились и драли с поля боя, как рассказывали добрые люди, до самого Терека. Но гребенские казаки и стрельцы терские при первом крымском налете  удержались, сбились в кучу и отстреливались. Сам князь Черкасский дрался в их рядах, не имея времени предупредить донцов и князя Семена Пожарского о нападении.

Впрочем, те и так стрельбу и крики услышали и прекрасно все поняли. Переправились они через Дон и возобновили сражение с новой силой. Четыре часа дрались. Сам князь Семен Романович Пожарский ранение стрелой получил. Потом нураддин понял, что перемочь русских и казаков не получится, и решил отступить к Азову. Схлынули татары по знаку и сразу же кинулись вскачь уходить.

Больше всего потерь оказалось у князя Черкасского – многих его узденей и гребенских казаков татары побили. Донцы, переправлявшиеся на помощь князю через Дон вплавь вместе с лошадьми, урон понесли лишь в конском составе, много лошадок побили под ними крымчаки наповал.

Крымчаки, ногайцы и азовцы тоже потери большие понесли. Нураддин стал около Азова на Кагальнике и войско свое в порядок приводил и пытался ногайцев удержать, которые после неудачного сражения сразу же стали как тараканы разбегаться.

Стояли так два войска друг против друга около месяца. Но тут из Азова один прикормленный татарин сообщил казакам и где нураддин стоит, и сколько у него людей осталось. Донцы собрали круг, совещались на нем с князем Пожарским и князем Черкасским и со всеми вольными людьми и единогласно решили идти нураддина добивать.

В ночь с 2 на 3 августа переправилось объединенное 6-тысячное войско через Дон и пушки перевезло. По темноте двигались, сколько успели, а днем попрятались по буеракам и затаились. Разъезды татарские ничего не заметили.

На утренней заре 4 августа напали на крымский стан, многих побили, многих в плен забрали. Отписали потом в Москву, что «с станов царевичей сбили, и шатры и палатки царевичевы, и постелю, и карету царевичеву взяли и мурз и у ближних людей шатры, и палатки, и котлы. И всякую рухлядь поимали а чего взятии было не на чем, и то пожгли, и шатров взяли 71».

Огрузившись добром, пошло войско назад к Черкасскому. Уцелевшие татары, жалея о потерянном имуществе, ободрились и стали преследовать, да Мустава азовский на помощь им подошел. Пришлось отбиваться и пленных татар, 200 человек, перебить – не чаяли их живыми до Черкасского городка довести. Но 6 числа все же дошло соединенное войско до Черкасского без заметного урона.

Гордые своими успехами, направили казаки в Москву посольство с героем Азовского сидения Наумом Васильевым. Новый царь казачьим подвигам был рад, хотя казаки воли его не исполнили, на Перекоп и на Крым не пошли и русским войскам идти туда не дали. Что ж, зато нураддина крымского здорово погоняли и шатры его забрали вместе с каретой. Послал царь донцам на Дон в награду свое царское знамя кармазиновое с зеленой опушкой. Обычно на царском знамени изображался «Спасов образ или какие победительные чудеса». На этом же знамени был изображен орел, а на груди орла на щите царь на коне поражал змия.

Ясно, что перед нами современный государственный герб России. Только вместо Георгия Победоносца на коне сам царь. И правильно. Это мы с вами святого писания не знаем. А донцы, люди дошлые и ушлые, не могли не знать, что Георгий никакого змея не убивал. Он змея уговорил ибо, приняв христианство, обрел дар убеждения, но к убийству, как таковому, стал относиться отрицательно, за что его, собственно, и казнили и объявили святым.

А на знамени на щите посреди орлиного изображения, по мнению «продвинутых», смыслящих в геральдике казаков (а таковые, несомненно, были), мог быть изображен лишь сам царь. Попробуем разобраться в логике их рассуждений. Орел со щитом на груди и с воином, на щите изображенном, бесспорно, воспринимался как герб. А что и кого изображают на гербах? Священный тотем (орла, льва, барса…), святого небесного покровителя или себя самого. Запорожцы, например, имели гербом изображение самого запорожского казака. Воины испокон веков изображали своих небесных покровителей (Перуна в том числе) такими же воинами, какими сами были. Всадник на красном поле на белом коне – вот перетекающий из века в век символ бойцов. Белый конь и море крови… Вспомним четырех всадников из «Апокалипсиса»: «Я взглянул, и вот, конь белый, и на нем всадник, имеющий лук, и дан был ему венец; и вышел он победоносный, и чтобы победить». И донцы, когда на Дону только появились, имели гербом своим всадника. На красном поле. Но на черном коне. Вот такая, дескать, жизнь наша пропащая…

Орел на знамени… То, что орел двуглавый, нигде не говорится. А если он был одноглавый, то вполне мог сойти за родовой герб Рюриковичей – за сокола. И воин с копьем… Вряд ли христианский государь изобразит на своем гербе Перуна. И явно это не Михаил Архангел, низвергающий Сатану, у Михаила, как у предводителя ангельского воинства, должны быть крылья. И не Георгий. Он, как мы выяснили, змия не убивал. Кого ж тогда царь изобразил на своем гербе? Да самого себя, сражающегося с басурманами или с самим нечистым.

В целом год 1646-й казался удачен. Нураддин, так и не оправившийся после поражений, ушел в Крым. И грамоту похвальную от царя получили казаки, и знамя. Но с другой стороны, князей Черкасского и Пожарского отозвали обратно под Астрахань вместе с их войсками. А набранные Жданом Кондыревым «вольные люди», испробовав истинно вольной донской жизни, стали разбредаться поодиночке и кучками. На Дону жизнь оказалась тяжелой. Есть-пить нечего, одеть-обуть нечего, что украдешь или отобьешь, то и твое. Коренные донцы их за ровню не считали. Много их тут таких перебывало. Хочешь войти в сообщество, послужи в чурах, в «молодших товарищах», пройди ученичество. А ученикам часть добычи не положена, наоборот, с них за науку причитается. Хорошо, если хозяин кормить будет. Но сами подумайте, как их прокормишь, если Ждан Кондырев этих вольных сразу три тысячи привел? Столько же, сколько истинных казаков на Дону после азовского сидения оставалось. Это получается, что вместо одного рта – два.  Раньше, когда по одному, по два приходили, быстро меж старожилых рассасывались, привыкали. А этих – три тысячи, и друг за дружку держатся.

И чтоб не пропал Тихий Дон, не дали донцы новым пришлым добычи и кормить их не стали.

Вольные новонабранные покрутились на Дону, а потом половина их развернула знамена и пошла на север, на российские украинные города, и куда они там подевались, никто не знал, а донцы не интересовались.

Вторая половина новоприборных, тысячи с полторы, на Дону все же перезимовала и стала в Москву писать и жаловаться: мы де честно служим, куда нас царь-батюшка послал, а нас донцы не кормят, и жалования нам нет, шатаемся меж дворов…

Москва стала донцам пенять, донцы по обычаю отнекивались, мол у нас все по справедливости, но новоприборных разбили на пятнадцать сотен и поставили над ними сотников из их же числа, а когда из Москвы очередное жалование пришло – поделились.

Весною 1647 года, чтоб не выказать врагам своей слабости, решили донцы идти в набег. Но окончательно собрались лишь на Петровку, в начале июля. Взяли с собой «вольных новоприборных», набились в 33 струга и, тайно проскользнув устье Дона, направились к крымским берегам. Меж Темрюком и Таманью застигла казачий флот буря и выбросила на таманский берег.

Тут и сказались неопытность и измена, которая так и пасется среди всякого наброда. Читаешь и не веришь – да донцы ли это? «В бедственном смятении казаки растеряли большую часть оружия и снарядов, как вдруг на берегу Тамани напали на них татары в превосходных силах. Казаки думали уже не о победе, а о спасении своем и, оставив в добычу неприятелю 16 стругов, в остальных удалились в море» (В. Сухоруков).

Осенью в Москве есаул Василий Никитин рассказывал, что напали на таманском берегу на «смятенных» казаков «темрюцкие черкасы», многих побили, «а иных живых поимали, и взяли де 16 стругов; а весть де им учинилась, что вышли к ним тех 16 стругов два человека казаков». Еще 4 струга отстали в море. Про два струга имелись известия, что целы, а про два вестей не было. Плавали по Азовскому морю, а к берегу пристать не могли… Вот так в первом же набеге отсеялись «вольные новоприборные».

Почему именно они? А потому, что остальные, уцелевшие, вели себя совершенно по-другому, и в них угадываем мы тех самых казаков из Азовского сидения…

Буря и гибель половины участников набега сорвали внезапность, рассекретили саму экспедицию. Да она, судя по всему, и не была для турок секретом. Уцелевшие на 13 стругах повернули назад. Но предупрежденные азовцы и турки засыпали камнями Мертвый Донец и засели в скрытных местах, затаились в засаде.

Казаки ночью вошли на стругах в Мертвый Донец и наткнулись на камни. Не медля, пристали они к берегу и стали перетаскивать струги волоком. Тут на них в темноте азовцы и бросились. Но, как говорится, не на тех напали. Казаки азовцев отбили и продолжали перетаскивать струги. Отбитые азовцы послали в город за помощью, но больше в темноте своих нападений не повторяли. Лишь утром, разглядев, что казаков мало, решили истребить их и вместе с турками атаковали. Как писал В. Сухоруков, «и тут началось у них кровопролитное сражение, гибельное для обеих сторон». Василий Никитин рассказывал московским дьякам, что ночью «сперва де казаки побили азовцев и черкас, а после де того на утре, как их осмотрели, что их немного, и они де пришли на них многими людьми и их побили, а иных поимали, потому что де они в то время таскали из Донца струги и многие были наги, и в те де поры струг отбили, а в Войско пришло 12 стругов».

То есть, из 13 стругов азовцы захватили лишь один, а на двенадцати донцы прорвались и ушли в Черкасский городок. «… Потеря в людях с обеих сторон была одинакова, сверх сего казаки ранили в щеку азовского бея», - подвел итог этому делу В. Сухоруков.

В Крыму татары схватили пребывавшее там русское посольство и стали ему выговаривать: если ваш царь желает быть в дружбе с ханом Ислам-Гиреем, то пусть на Дон войско пошлет, а хан со своей стороны пошлет свое войско, вот бы вместе и извели казаков, а другого пути к доброму согласию между Крымом и Россиею нет. А посланники заученно отвечали: нестаточное дело нашему великому государю посылать на тех воров, на донских казаков, своих государевых ратных людей, потому что они людишки худые, и от государевых украинных городов удалены, и живут в розных местах по займищам и по малым речкам, и по проточинам. Если Ислам-Гирей только захочет, он и сам этих воров с Дона собьет и без нашего государя. А наш государь в таком случае на Ислам-Гирея досадовать не будет. То есть, повторили то, что татары и турки уже сто раз слышали: сбивайте их с Дону сами, а мы рук марать не хотим. А собьете – мы на вас не обидимся.

Турки и татары считать умели, да и пойманным «вольным новоприборным» языки развязать смогли, и выходило, что после недавнего неудачного набега остались на Дону от старых казаков жалкие крохи. Случай очень удобный, чтобы  добить эти остатки.

Разослали они за помощью в ближайшие улусы и, собрав большую силу, явились под черкасские раскаты на 280 судах, да берегом конница подошла.

Казаков в Черкасске в те поры обреталось всего с тысячу. Рассказывал потом Василий Никитин, что 19 и 28 июля подходили к Черкасскому городку азовский Мустафа бей с азовскими, крымскими и ногайскими людьми и с черкесами, да подходил начальник азовских янычар Алей ага со своими янычарами «Доном судами с пушками и с мелким ружьем, а судов де всяких было 280, и их казачий городок осадили и к городу накрепко приступали, и битвы у них с ними были великие, и на том приступе многих азовских, и крымских, и ногайских людей, и черкес побили, а иных переранили».

Отбитые и перераненные враги побежали от Черкасска. «Видя это, казаки бросились в свои суда, которые во время осады находились внутри городка, настигли врагов и множество их захватили на судах», - писал Сухоруков. И Василий Никитин кратко, но емко подтверждает: «и они де за ними гоняли и, догнав, многие суды у них отбили, и многих побили и переранили, и языки поймали; а с пытки де те языки сказывали, приходили де они для того, чтобы им их разорить…».

Азовцы не утихомирились и продолжали частыми набегами изматывать уцелевших малочисленных казаков. Казакам же помощи ниоткуда не было, лишь с Астрахани подошел небольшой отрядик.

В октябре донцы не выдержали и послали в Москву посольство во главе со старшиной Андреем Васильевым и есаулом Василием Никитиным просить помощь людьми.

На Москве их внимательно выслушали и речи их расспросные записали (мы их, кстати, только что цитировали), но не торопились – помечены те расспросные речи 15 ноября. Говорили казаки, что хотят турки с азовцами и татарами Дон от казаков до Воронежа очистить, «а которые де были вольные люди, и те де, не хотя с ними служить, многие разошлись, а которые де остались с ними, и те де многие на государевых службах на боех и на приступех побиты и переранены, и многие де их братья и вольные люди от ран померли». Заявили казаки, что силы служить не стало, и жить на Дону стало не в силу. И если Государю река Дон нужна, то пусть дает свой указ, а они, между прочим, «зимою … чают… их бусурманского большого собрания и к себе приходу».

Московские люди, чтоб с донцов сбить окончательно спесь, стали их по обыкновению мурыжить. 22 декабря дьяки думные Назарей Чистой и Алмаз Иванов опять стали их расспрашивать – вот бьете вы челом государю, что стоять вам не в мочь, а чем же вам помочь, если сами вы говорили, что хлебных и пушечных запасов на Дону нескудно.

Василий Никитин подтвердил, что запасов на Дону нескудно, а скудны мы, донские казаки, людьми, чаем мы по зиме к себе бусурманского приходу большого собрания, «и чем царское величество велит помощь учинить, в том де как царское величество изволит».

А дьяки казакам начали выговаривать: «людей к ним посылать немочно, потому что они государского повеления не слушают, посланы к ним вольные многие люди, и они тех вольных людей голодом поморили, запасов им не давали, а иных побивали, и те вольные многие люди с Дону разошлись от их тесноты и дорогою многие померли; да к ним же послан с ратными людьми стольник и воевода князь Семен Романович Пожарский, и они, атаманы и казаки, его ни с чем не слушали, все делали самовольством и беглых людей к себе принимали, и вынимать их у себя не дали, а иных людей подговаривали.

Да им же, атаманам и казакам, по царского величества указу на море под турские города ходить и воевать и разорять не велено, и ведомо царскому величеству учинилось, что они на море под турские городы ходили и воевали, и разоряли, и для того ныне в Царегороде царского величества послов задержали от их непослушания, и тем своим непослушанием людей всех растеряли».

Есаул Василий Никитин на конкретные обвинения дал обстоятельные ответы. Что касается вольных людей, то «вольным де людем от них никакой тесноты не бывало, и их не побивали, и запасы им давали, и те де вольные люди не хотят государю служить, запасы пропили и, пропив те запасы, с Дону от них пошли бегом, а унять было их нельзя, потому что они люди вольные».

Прямо видно, как есаул ухмыляется и руками разводит…

И князя Пожарского они де во всем слушали «и беглых людей к себе не принимали, и не подговаривали, и вынимать беглых людей не заказывали, и во всем де государское повеление исполняли». При этом ссылался есаул на князя Черкасского и предлагал по этому поводу «сыскать».

«А на море де пошли было они под крымские улусы, и волею де божиею погодою принесло их к турским городам; и они де из судов на берег выходили для хлеба, чтоб им с голоду не помереть, а не для войны, и в том де бог волен да государь».

При этих словах, видимо, дьяки начинали или нервно зевать или слюной давиться. Выходило, что заносило казаков к турецким берегам штормом, и приставали они к берегу под турецкие города не грабить, а хлебца купить… А что поделаешь? Что с них, с казаков, возьмешь?

А туркам из Москвы от царского имени снова лицемерно ответили: пишете де вы, чтоб нам, «великому государю, донских казаков из Черкасского городка велеть свесть, и нам, великому государю, того учинить нельзя, потому что донские казаки утеклецы, бежали из Московского государства, заворовав, от смертной казни и живут в тех местах исстари кочевым обычаем, а с ними живут разных вер люди, литва и немцы, и горские и запорожские черкасы, и крымцы, и ногайцы и азовцы, а не одни они, донские казаки, а нашего царского повеления не слушают…».

Пока казачьи посланцы, выкручиваясь, просили помощи, под Черкасским городком случился новый приступ. Перед Крещением, 4 января, пришли под городок многие крымские, азовские и ногайские воинские люди и к городу приступали накрепко. Много казаков погибло и в плен попало. Но донцы, собравшись с силами, пошли на вылазку и басурман отогнали.

Сил в городке совсем не осталось. Из астраханских стрельцов восьмерых татары в плен увели, а девятого на вылазке убили. И 5 февраля послали казаки в Москву с атаманом Иваном Молодовым отписку, а под ней челобитную, что «им де от бусурманского беспрестанного к ним приходу и приступу, и кроволитья жить не в силу, мочи их нету и государевы казны держать не с кем». Забери дескать, государь, назад порох и снаряды и укажи нам, где и как дальше жить, а реку Дон нам держать не с кем и нечем, ни рыбы наловить, ни за водой выйти – сидим все время в осаде. А что прислал государь жалования 3000 рублей и хлеба 1970 четвертей, то кому оно только не попало, даже мужикам-гребцам, в Черкасском городке зазимовавшим, раздавали, чтоб не разбежались они из осажденного городка. И с тем ждали казаки царского указа, «а не будет де им государева указу, и они де с реки все разбредутся врознь».

И дьяки царю обо всем в марте доложили.

Сжалился царь Алексей Михайлович над донцами и отправил на Дон 24 мая 1648 года дворянина Андрея Лазарева с полком. Отбыли с Лазаревым из Воронежа 1000 солдат, 1 майор, 4 капитана и 5 поручиков. Добирался Лазарев долго и явился в черкасский городок аж в октябре месяце.

Почему так дело затянулось, можно лишь догадываться. Впрочем, сохранились дневниковые записи знаменитого Патрика Гордона, как он со своим полком выступал на службу в сторону Смоленска. Случилось это, правда несколько, позже, но как пример сойти может: «2 мая Гордон, получив на то приказ, выступил на рассвете с полком, выстроенным в два эскадрона, из которых каждый имел при себе по 3 пушки, из Кожевников и в 7 час. утра остановился на поле между Немецкой слободой и Покровкой, так как по дороге у пушек сломались оси и лафеты. Дьяк был очень рассержен этим и начал было браниться, но так как на него никто не обратил внимания, то он и удалился. Около 10 час. полк в совершенном порядке прошел в Покровском через царский двор, причем царь со всем придворным штатом смотрел из окна. В этот день полк состоял всего из 780 человек, так как многие, получив приказ выступать, бежали.

4-го Гордон попрощался со своими друзьями и знакомыми в слободе и разослал офицерам приказ занять свои полковые квартиры и на другой день быть готовыми к походу.

5-го он попрощался со своей невестой и ее родными и, позавтракав. Явился к полку, стоявшему в предместии Кожевниках. Прибыв сюда и велев бить в барабаны, он отправился на плац-парад. Однако все солдаты были так пьяны, что прошло 3 – 4 часа, пока ему удалось собрать их. Производя смотр, Гордон не досчитал от 60 до 80 солдат, которые бежали. Он велел собрать с их квартир их оружие в одно место и отдал приказ капитану Камбелю (так как майор Менезес был болен) передать его с другими остававшимися вещами в приказ.

Около 2 час. Гордон выступил с полком и расположился лагерем между новым монастырем и царским увеселительным дворцом на Воробьевых горах. Здесь лошадей пришлось кормить сеном, так как травы еще не было.

6 мая около полудня Гордон двинулся дальше и остановился у небольшого ручья, где уже было немного травы для лошадей. Здесь к полку присоединился генерал-майор Кравфуирд.

7-го после завтрака полк пошел дальше: так как ночью бежало несколько солдат, то большая часть офицеров полка должна была идти в арьергард и по сторонам полка; но несмотря на это и в этот день многие бежали. Пройдя 15 верст, полк остановился у одного ручья…». А это – один из лучших полков. На царском смотру лучше всех стрелял…

А помимо обычной русской медлительности сыграли свою роль бунты, которые прокатились по русскому государству в 1648 году. При новом молодом царе стали его родственники (со стороны жены) безобразничать, народ и не стерпел.

Худо-бедно, но Лазарев на Дон прибыл, стал поблизости от Черкасского городка в крепком месте и окопался со всех сторон. От царя же пришла грамота, чтоб донцы были в дружбе как с дворянином Лазаревым, так и со всеми чиновниками, и без общего согласия ничего не предпринимать. Особо напоминали, чтоб на турецкие города и села не ходили.

Всё… Облетело всё Великое Войско Донское…  С Азовским сидением и последующими невзгодами закончился первый этап его истории. Возрождалось оно уже на другой основе.

Есть такая песня казачья:

«Помутился весь Тихий Дон,

Помешался весь казачий круг:

Что не стало у них атамана,

Что старого казака Ильи Муромца».

А перед смертью были у Ильи Муромца разбойники и, испуганные его силой, просили его, чтоб взял он их к себе в товарищи, в донские казачонки.

Подбиралось типичное военное сообщество по одному человеку, существовал институт ученичества – упоминаются до этого времени «чуры» - «молодшие товарищи». При необходимости могли они сняться всем сообществом и уйти, ничего их не задерживало. Так Ермак Тимофеевич снялся и ушел. Сначала на Волгу, потом в Сибирь.

А эти, которые Лазарева дождались, боятся с Дона уходить и не хотят. Обзавелись они семьями, народились у них дети от полонянок. А дети потом меж собой родниться будут. И начнет перерождаться военное сообщество в некое подобие родового, а потом и сельского. Но это все со временем, несколько поколений сменится.

А на первый взгляд ничего не изменилось. Более того, на Дону, не дождавшись прихода солдатского полка Лазарева, 300 казаков погрузились на 8 стругов и отправились на крымские улусы, зная, что татары ушли с Хмельницким на поляков. Несколько раз так выходили и у татар польский полон отбивали, а самих татар били и в плен брали.

Азовский бей, разузнав, что казаки в очередной раз в море вышли, собрал с ближних улусов людей и пошел Доном и степью на Черкасский городок в надежде, что там пусто. Подошел, а там солдатский полк стоит. Причем послан оный русского царя полк не на этих проклятых злодеев, как татары просили, а наоборот, злодеям помогать. И, прокляв московское коварство, вернулся азовский бей бесславно в стены родного города.

О казаках Донская армия Предыстория Зарождение Атаман Краснов Бои донской армии Верхне-Донское восстание

2012 �стория Казачества. Все права защищены.

GO_TOP